УТОМЛЕННЫЕ ГНЕВОМ
Русский вопрос - жесткий ответ в новом фильме Никиты Михалкова "12"

"12" выйдут на экраны 21 сентября. Михалков не выпускал новых картин уже восемь лет, интерес к только что завершенной работе огромный, а вот увидеть ее пока довелось немногим ("на всю Россию полтора десятка человек" - уточняет мэтр). Обозреватель "Известий" Елена Ямпольская попала на "закрытый просмотр" в усадьбе режиссера - деревне Щепачиха Нижегородской области. Здесь по окрестностям, среди приокских пейзажей, снимается сейчас продолжение "Утомленных солнцем", о чем "Известия" рассказывали в № 138. Первая серия нашей эпопеи называлась "Цитадель". В среду часть вторая - "Предстояние".

Какие перспективы у фильма "12"? Будем предвкушать успех в Венеции - конкурсный показ назначен на 7 сентября, за день до торжественного подведения итогов. Сам Михалков, впрочем, оптимизма на сей счет не питает и второго "Золотого льва" (первый был 16 лет назад за "Ургу"), по его словам, не ждет: "Не думаю, что эта картина может быть понятна кому-то в той же мере, как нашему зрителю. Чего бы мне действительно хотелось - чтобы у нас ее посмотрело как можно больше людей. Всех возрастов и всех социальных групп". Прогноз, по которому уже сегодня легко дать гарантию, - сразу после выхода "12" окажутся под перекрестным огнем. Их будут клеймить правые, левые, центровые. Михалкова абсолютно точно обвинят в великорусском шовинизме, русофобских настроениях, политической конъюнктуре и наслаждении фигой в кармане. "12" - кино, где каждый видит то, что хочет видеть. То, к чему готов. Смотреть его с позиции чистого листа, отбросив предубеждения, мучительно, потому что здесь на 12 персонажей - 12 правд, и местами очень хочется заорать, запустить чем-нибудь в экран, да просто уничтожить кого-то из двенадцати, чтобы хоть одной правдой стало меньше...

Про новую работу Михалкова говорят давно, и все это время она позиционировалась как римейк классического фильма Сидни Люмета "12 разгневанных мужчин". По итогам просмотра можно сказать, что римейка тут никакого нет. И не в том дело, что у Люмета - жаркое нью-йоркское лето, а у Михалкова - снежная московская зима, что там решается судьба 18-летнего пуэрториканца, обвиняемого в убийстве собственного отца, а здесь парень - чеченец, и инкриминируют ему убийство отца приемного, офицера Российской армии. И заседают наши присяжные по-идиотски - в школьном спортзале, где в женском туалете - забытый лифчик, а в мальчишеском - пустые шприцы... Просто Михалков снял очень русское кино, которое только мы можем смотреть с настоящей болью в душе, с острым чувством стыда и со слезами, а смотреть его иначе, в общем-то, и смысла не имеет.

"Маковецкий, ты в Бога веруешь?"

Основой для фильма Люмета послужила пьеса Реджинальда Роуза. Михалков ставил ее, будучи студентом Щукинского училища, и не бросил, когда из "Щуки" его отчислили — за то, что начал активно сниматься. Так что "12 разгневанных мужчин" стали дипломным спектаклем курса, в списках которого Михалков уже не значился.
Театральные планы, связанные с "12", существуют и сегодня. Точнее, существуют уже года два, но до сих пор заявлены как действительные. Сначала Михалков размахнулся выпустить спектакль параллельно с фильмом. На какой-нибудь баскетбольной площадке — стадиона "ЦСКА", например. Две премьеры подряд, идентичный набор исполнителей — идея красивая. Однако фильм — вот он, готов, а спектакль все еще находится в стадии прожекта и вряд ли выйдет хотя бы на проектный уровень до тех пор, пока мозги Никиты Сергеевича заняты "Утомленными солнцем".
При этом "12 разгневанных мужчин" — вещь, конечно, сугубо театральная. Михалкову, как и Люмету полвека назад, пришлось бороться с предлагаемыми обстоятельствами. Кажется, здесь всё — против кино, всё — наперекор его суровым законам, из которых главный: "Не развлечешь зрителя — потеряешь зрителя". Во-первых, как вы понимаете, на экране сильный дефицит женского начала (если не считать секундных эпизодов Натальи Сурковой — судьи, только во флэш-бэках арестованного пацана появляется лицо его матери — сначала красивое и живое, потом мертвое, обезображенное). Во-вторых, место действия не меняется на протяжении двух с половиной часов. (Подобную задачу Михалков решал в фильме "Без свидетелей", но там хронометраж 90 минут.)
Зрелищности — в современном понимании — ноль. Компьютерные эффекты не присобачишь. Кадр невероятной красоты в школьном спортзале не выстроишь. От клипового монтажа Михалков отказался сознательно, пустившись даже на такую провокацию, как 10-минутный монолог Маковецкого, снятый единым куском на общем плане.
Если блеска и размаха нет, что остается? Остаются актеры.
Команда в "12" подобралась блестящая. Многие играют на новенького, то есть раньше с Михалковым не работали. Это — как ни странно — Валентин Гафт, а также Сергей Гармаш, Михаил Ефремов, Сергей Арцибашев, Алексей Горбунов, Роман Мадянов, Юрий Стоянов и едва ли не центровая фигура — Сергей Маковецкий. Проще подсчитать, кто тут Михалкову хорошо знаком — Алексей Петренко, разумеется, Александр Адабашьян (судебный пристав — как всегда, очень серьезный и от этого уморительно смешной), Виктор Вержбицкий — адъютант великого князя в "Сибирском цирюльнике", ну и Сергей Газаров, в чьем "Ревизоре" Михалков когда-то сыграл Городничего.
Что касается Маковецкого, их с Михалковым актерские пути пересекались (точнее, шли параллельно) в двух весьма странных творениях Алексея Балабанова — "Жмурки" и "Мне не больно", однако как режиссер Никита Сергеевич Сергея Васильевича, что называется, "не видел". Сергей Васильевич был этим обстоятельством крайне огорчен и от Михалкова своих эмоций не скрывал. Исторической встрече двух мастеров невольно поспособствовал Олег Меньшиков, когда за считанные дни до начала съемок "12" взял самоотвод. Михалков позвонил Маковецкому и, не размениваясь на "здрасьте", сказал в трубку: "Маковецкий, ты в Бога веруешь?" — "Кто это?" — "Неважно, кто. Ты скажи, веруешь или нет?" — "Ну, верую..." — "И в храм ходишь?" — "Хожу..." — "Твои молитвы услышаны".
Когда в "Утомленных солнцем-2" возник хороший эпизод для Маковецкого, Михалков набрал знакомый номер: "Ты в Бога веруешь?". Может, кто и скажет, что вчерашняя хохма — уже не хохма, но только не Сергей Маковецкий. Главный режиссер земли русской, впрочем, и сам радуется, что преодолел собственное заблуждение. Теперь ему с этим замечательным актером работать и работать — наверстывать упущенное.

"Покойный мсье Арафат"

Не будь героя Маковецкого (у Люмета его играет Генри Фонда), не было бы сюжета "12 разгневанных мужчин". Проблема в том, что решение "виновен" или "не виновен" должно быть принято единогласно, и все поднимают руки: "виновен, "виновен", "виновен", а он — один из двенадцати — почему-то сомневается. Тут есть определенная натяжка: в России суд присяжных оперирует большинством голосов, да и во многих американских штатах правило единогласия давно упразднили. Но, если искать главное неправдоподобие "12", разве оно здесь кроется? Вот что точно соответствовало бы нашим реалиям: проголосовали и разошлись по своим делам. Кто не уверен, на рожон бы не полез, полчаса помучился и забыл. Очень муторно тратить личное время на выяснение посторонних обстоятельств и обдумывание чужой судьбы.
Среди двенадцати присяжных — старый метростроевец (Петренко), рабочая косточка — к парадной обуви не привык, тихонько снял под столом тесные туфли; выпускник Оксфорда (Стоянов), который на пару с любимой мамочкой держит небольшой телеканальчик (все совпадения с реальностью Михалков требует считать случайными); красногубый представитель демократических сил (Арцибашев); председательствующий (сам Михалков с седыми патлами до плеч и на 20 кг тяжелее, чем сегодня) — до поры до времени темная лошадка; солидный бизнесмен с жутким, сколько можно угадать, прошлым (Вержбицкий); средней руки актер — рыжий клоун с белой подкладкой (Ефремов); директор кладбища (Горбунов), который спокойно совмещает могильный мухлеж с поэтической страстью к 21-летней девочке. Именно Горбунову достался в фильме ключевой текст: "Не будет никогда русский человек по закону жить. В законе ничего личного нет. А русский человек без личных отношений — пустоцвет. Ни украсть, ни покараулить".
Отрезав от оригинального названия "разгневанных мужчин", Михалков оставил на афише "12" как число. Может, потому что "Двенадцать" прописью ассоциируется у нас исключительно с поэмой Блока. А может, оттого, что где числа, там точность, где точность — там схема, а пьеса Роуза действительно выстроена математически. Разбита на клетки, как Нью-Йорк. Это не очень удобно с точки зрения психологии, зато позволяет держать интригу. Сквозь всю картину идет детективная линия — ведь надо же выяснить, кто убил, если подсудимого обвинили зря. На этой линии, как на цирковом канате, совершаются головокружительные перевертыши: кто только что голосовал за вердикт "виновен", в одну минуту меняет точку зрения...
Двенадцать мужчин быстро образуют пары антагонистов. Самый активный персонаж — водила, "бомбила", обиженный русский (Гармаш) — ухитряется противостоять сразу многим. Кому по социальной принадлежности, кому — по национальной. Он озвучивает то, что большинство из нас предпочитает не выносить за пределы собственной кухни. Но там, на кухне, рано или поздно мы обязательно скажем: "Не люблю я этих...". Этих азербайджанцев, таджиков, молдаван... Далее по списку, некогда составлявшему союз нерушимый республик свободных. И вряд ли скажем без повода. Если бы "этих", то есть чужих, не любили одни только идейные шовинисты, проблема решалась бы просто. К сожалению, нет более националистического сообщества, чем бывший интернациональный советский народ. Задачи разные: одним надо сохранить привычный образ жизни, другим — заработать денег, поддержать брата, свата, кунака, вытерпеть косые взгляды, ответить на косые взгляды — чем придется... Если одно "хорошо" на всех не делится — известно, какие проблемы с мигрантами на Западе, то уж одно общее "плохо", которым мы сегодня располагаем, нам точно хочется оставить при себе. Потому что у других еще хуже.
Гармашу (надеюсь, актеры не обидятся, если мы обозначим безымянных присяжных фамилиями исполнителей) последние годы сильно мешают "черные", а в обратной исторической перспективе — еще и евреи. "Кавказофобия" — болезнь острая, антисемитизм — хроническая. Приступ острой успешно лечит Газаров — грузин, врач, хирург. Лечит, разумеется, при помощи ножа — предмета, которым все грузины и все хирурги обязаны владеть в совершенстве. У практически местечкового еврея, сыгранного Гафтом, свое оружие. Гафт строит оборону на юморе: "Вы опять рассуждаете по-еврейски!". — "А вы хотите, чтобы я рассуждал, как покойный мсье Арафат?.."
Вообще еврейские (они же антиеврейские) шуточки в "12" настолько виртуозны, что, подозреваю, без авторского участия Стоянова здесь не обошлось. "Если глупость сказал не еврей, — продолжает гнуть любимую линию Гармаш, — это хорошо. А если еврей, то это не глупость". "Да хватит вам, я тоже наполовину еврей!" — не выдерживает Ефремов. "Евреев наполовину не бывает", — с претензией на афористичность формулирует Гармаш. "Это хорошо или плохо?" — округляет невинные глаза Петренко. "Для тебя, земляк, — взгляд, как на убогого, с брезгливой жалостью, — хорошего мало"...

Предстояние

Суд присяжных — институт интимный. В том смысле, что решение здесь принимают не юристы — обычные люди, и судят они не столько по закону, сколько по совести. А что такое совесть? Видимо, тот запас душевной боли, которым ты располагаешь — от Бога, от мамы с папой и по итогам всей своей жизни, до текущего момента включительно.
В общем, суды присяжных для русского человека — подарок. Вот уж где личное отношение можно проявить в полном объеме.
Личное — оно по первому плану шкурное: грамотная демагогия Гармаша доводит Стоянова чуть ли не до истерики. Не только обвинительный приговор готов подписать — своими бы руками застрелил гада, если бы ручки эти изнеженные не так тряслись... Хотя — зря я о шкурности. О себе заботиться, за родных болеть — ничего тут стыдного нет.
Но бывает и другое личное — в тайниках сердца спрятанное. Нужно долго в себе копаться, чтобы найти. Проще всех Маковецкому: его, когда-то опустившегося алкаша, бывшего "мэнээса", спасла любовью женщина, случайно встретившаяся в электричке. Истории остальных пересказывать не буду. Все они сводятся в итоге к одному: беги очевидного, доверяй человеку, будь милосерден, играя злого, ищи, где он добрый... Пардон, это уже из Станиславского. А так у "12" есть, разумеется, притчевый, библейский оттенок — название обязывает...
Действие фильма, не надо забывать, происходит в России. У нас высшее милосердие — не оправдать невиновного, а, наоборот, спрятать его в тюрьме. Те, кто убил отца, наверняка охотятся и за сыном. К исходу второго часа вердикт "виновен" поддерживает только Михалков. Он — единственный, кто готов потратить на парня еще некоторое время своей жизни. Все прочие рады, что долг исполнен и путь свободен. Опять перевертыш: судили по совести, оправдали по закону...
Фильм снят легко и стремительно — как порхание воробья в школьном спортзале. Камера летит за ним, повторяя траекторию, — это один из самых красивых кадров "12". Потрясающего напряжения сцена — поединок Ефремова и Гармаша, когда каждая реплика ударяется в грудь противнику вместе с тяжелым гимнастическим мячом.
Ну и, конечно, Чечня. Мертвый, вроде бы разрушенный дотла город в одну секунду снова взрывается автоматными очередями... По пустынной улице, мимо трупов, сквозь ливень бежит невесть откуда взявшийся черный пудель... И мальчик с ножом — в зажигательной лезгинке — среди людей в камуфляже, под неодобрительными взглядами отца. (Умара в детстве и Умара в тюремной камере играют два чеченских мальчика, два брата.)
Кто уже готов выступить с разоблачениями: мол, Михалков блестяще выполнил политический заказ, пусть выступает. Но сначала признается себе самому: а существуют ли сегодня под такую тему заказчики? И нет ли, напротив, молчаливой установки все забыть?
В "12" доминирует не чеченский вопрос, а русский. Русский вопрос — жесткий ответ. Не в том беда, что мы "чужих" не любим, а в том, что друг с другом воюем безжалостно и подло, на своих нам глубоко наплевать, и сами себе мы неустанно врем. Множим плотность вранья, сквозь которое, как через вату, уже дышать трудно.
Герою Михалкова хватает доброй воли спасти мальчишку. А герою Маковецкого — выпустить воробья. Точнее, дернуть тяжелую фрамугу: хочешь — лети, не хочешь — оставайся. В этом смысле пичуга для фильма важнее человека. Это и есть ситуация предстояния. Вот и мы так сидим на краешке — перед выбором, перед миром, перед Богом и собственной совестью. В предстоянии есть великая надежда. В противостоянии нет ничего. Опытным путем проверено и доказано.

Елена ЯМПОЛЬСКАЯ