АЛЕКСЕЙ ГОРБУНОВ: «БЕЗ ПОДОЛА КИЕВ НЕВОЗМОЖЕН, КАК СВЯТОЙ ВЛАДИМИР БЕЗ КРЕСТА»

Для актера Алексея Горбунова все самые дорогие воспоминания связаны с Киевом. В этом городе прошли его детство, молодость, здесь он встретил друзей, впервые влюбился. В Киеве он стал актером. Со всеми пережил безвременье, смену эпох. Киев Алексей не просто любит, он его чувствует, понимает нутро. Иначе в разговоре не сказал бы: «Без Подола Киев невозможен, как святой Владимир без креста».
Он долго отказывался от интервью, дескать, не доверяю журналистам, которые не знают меня, а я не знаю их, вот в Киеве есть несколько человек, знающих меня еще со времен моего дипломного спектакля и потому не задающих глупых вопросов. И вообще он недолюбливает прессу и телевидение, а глянцевые журналы покупает лишь для того, чтобы посмотреть на красивых женщин, рекламирующих шубки и купальники. И вдруг позвонил сам…

- Алексей, из наших разговоров я поняла, что должна задавать умные вопросы. Постараюсь. Итак, российскому зрителю Вы стали известны после сериала «Графиня де Монсоро». Это уже потом были «Курсанты», «Каменская», «Красная капелла»…

- Шико – моя самая любимая роль. Я с детства любил этот персонаж. Сниматься было легко, хотя работа над фильмом шла года три, были перерывы, остановки. И вот что удивительно: в Москве столько хороших актеров, которые сыграли бы не хуже меня, а на роль взяли актера из Киева – Алексея Горбунова.

- Значит, так должно было случиться. Верите в судьбу?

- Не люблю я такие вопросы. Или еще любят спрашивать: верите ли Вы в Бога? Это же все такие интимные вещи. И если люди с придыханием начинают обо всем этом рассказывать, как-то неловко за них становится. Напоминает мне это некоторых бывших партийцев. Такими были ярыми коммунистами, а как другое время пришло, стали быстренько от партбилетов избавляться. А в судьбу, наверное, верю. Вот мне, например, в юности повезло. Хоть я и не поступил сразу в театральный, но пошел работать подсобным рабочим в костюмерный цех Театра имени Леси Украинки. Получал семьдесят рублей, но был счастлив, потому что целыми днями пропадал в театре, смотрел репетиции. А в том театре примой была Ада Николаевна Роговцева. Она набирала курс, и я решил ей прочитать свою вступительную программу. Она, прослушав меня, сказала, что я больше подхожу ее мужу Степанкову (он в тот год тоже набирал курс). В общем, решила меня с ним познакомить. В театре как раз был банкет. Кость Петрович послушал меня, мы минут пять поговорили, выпили по рюмке водки, и он сказал: «Все, ты у меня на курсе». И ведь в самом деле помог поступить. Помню, мастерство я сдал на «пять», а потом первый общий экзамен был – сочинение. А я человек безграмотный, в том смысле, что всегда писал с ошибками, с этим у меня проблемы в школе были. Хоть я и набрал на экзамен шпаргалок, но чувствовал, будет у меня пара. Я в панике, звоню Степанкову. Он: «Срочно ко мне!» Я приехал. Кость Петрович тут же стал кому-то звонить. Правдами-неправдами нашли мое сочинение, поставили трояк. Но, думаю, там была честная двойка.

- Интересно, почему Вы называете Степанкова «Кость Петрович»?

- Не знаю, так повелось. Мы, студенты, часто у него дома были, и его там так называли. Меня поначалу это удивляло, а потом привык.

- А еще чем запомнились студенческие годы?

- Столько ролей переиграли! Того, чего не сыграли потом в жизни. Пьесы были самые разные. А авторы какие! Шекспир, Гольдони, Чехов… Степанков позволял нам делать все, что мы хотели. Какие-то его фразы я запомнил на всю жизнь. Например: «Перед тем как играть кого-то, нужно очень хорошо вымыть руки с мылом». А вообще он считал, что актерству научить нельзя, это как нюх у собаки – либо он есть, либо его нет. А еще вспоминается, как мы собирали пустые бутылки, сдавали их и потом на вырученные деньги отправлялись на отдых в Крым. Чтобы туда добраться, прятались на третьих полках плацкартных вагонов.

- Родители поддерживали Ваше стремление быть артистом?

- Как вам сказать?.. Папа у меня с Алтая. Он всегда считал, что артист – это не профессия. Говорил: «Брось эту ерунду, давай в серьезный институт». Он сам учился в Одессе, окончил технический вуз. У него от Одессы остались самые лучшие воспоминания. Еще бы! После Сибири это был другой мир – море, красивые женщины… А батя был такой интересный, обаятельный, с низким голосом. Кстати, все его друзья остались в Одессе. Сокурсники стали ректорами институтов, командирами кораблей дальнего плавания. Словом, остались связи. Вот он меня и настраивал: «Тебе и экзамены сдавать не надо. Приедешь – поступишь. Окончишь институт – будешь инженером по холодильным установкам, в плавание на корабле пойдешь, мир увидишь». Я однажды повелся на это дело – очень хотелось по заграницам ездить. Но, увидев учебный материал, сразу понял – не мое: «Нет, уж лучше футболистом или артистом». А зауважал отец меня, когда я первые премиальные за фильм получил. Он-то, главный инженер, получал 300 рублей, мама, инженер-технолог, 200, и это в конце 70-х годов были хорошие деньги, а тут 22-летний пацан принес полторы тысячи рублей. Но, конечно, не только в деньгах дело. Родители ходили смотреть мой дипломный спектакль. Играли мы кайфово, ярко. После спектакля к нам народ подбегал с цветами, поздравляли. Родителям было приятно. Правда, реакция у мамы была интересная. «Ну как?» - спрашиваю. «Ты, сынок, так сутулишься. Такой ужас! Ты посмотри на Толика, Сережу – все ровные. А ты? Разве так можно?».

- Когда начался московский период Вашей жизни?

- Он совпал со съемками фильма «Графиня де Монсоро». Но и до этого я в Москве бывал часто, студентом ездил на практику, здесь были мои друзья. Мы любили ходить в Театр на Таганке. Когда посмотрел «Товарищ, верь!», я, как сейчас любят говорить, был в шоке. После Киева было ощущение, что сейчас приедут «мусора» и всех – актеров, зрителей – отправят в кутузку. У нас в то время на Украине жуть была: закрывали даже безобидные спектакли. Тогда на Таганку было попасть невозможно, но мы умудрялись проходить. За два часа до спектакля у служебного входа театра собиралось пацанов двадцать. Выходил администратор, брал пятерых, проводил на сцену и давал наждачную бумагу – актеры играли «Пугачева» босиком на деревянном пандусе и надо было с него счищать занозы. Мы работали с упоением, чувствовали себя счастливчиками, поскольку знали, что нас оставят в театре посмотреть спектакль, в котором играли Владимир Высоцкий, Николай Губенко, Леонид Филатов… А еще в Москве я мог купить французские духи для мамы, «Клима» они назывались. С гордостью привозил их в Киев, где ничего подобного не было.

- У Вас теперь есть и московский театральный опыт.

- Жизнь подарила мне встречи с замечательными людьми. Степанков меня выучил, у Владимира Попкова я дебютировал в кино, в фильме «Груз без маркировки». Валерий Тодоровский пригласил в «Страну глухих», а Олег Меньшиков подарил мне роли в своих спектаклях. Олег Евгеньевич поразил меня многим: он человек страстей, очень эмоциональный, но как себя умеет в руках держать! Я смотрю на него и не понимаю, как можно себя так контролировать. Но, главное, Меньшиков не боится рисковать. В спектакле «Кухня» он ввел меня за две недели до премьеры. Не побоялся ставить «Игроков» именно на малой сцене, где в зале всего сто двадцать зрителей. И ведь оказался прав.

- Знаю, о личной жизни Вы рассказывать не любите. Но о женщинах вообще можем поговорить? Скажем, что Вас в женщине привлекает?

- Ну что может привлекать мужчину в женщине? Каждому свое. Помните фильм «Амаркорд»? Так вот, там есть замечательные сцены: режиссер фиксирует тот момент, когда женщины садятся на велосипед. Феллини просто любуется открывшимися его взору картинами. Ну, скажите, чем режиссер так заинтересовался? А кому-то нравятся у женщин глаза, грудь. Я, например, по гороскопу Скорпион. Мужчины моего знака всю жизнь борются между плотью и духом. Буду смотреть на каких-нибудь теть с пышными формами и думать: «Да я же такую за всю жизнь не обниму». А потом вдруг затосковать и мечтать, чтобы хрупкое создание просто погладило меня по голове.

- Насчет телесного все поняла. А как обстоит дело с духовным? Скажите, какие качества Вы цените в женщине больше всего? Есть ли героиня, так сказать, Вашего романа?

- Люблю женщин мягких, чувственных, мудрых. Умение прощать – очень важное женское качество, особенно если она живет с таким человеком, как я. Ведь я могу быть грубым, раздражительным. Не терплю женщин, которые любят повторять: «Ой, я не такая, как все». Нравится другое. Вот, бывает, смотришь на красивую женщину, перебираешь в голове какие-то стандартные фразы, чтобы с нею познакомиться. Теряешься, не знаешь, с чего начать. А она сама вдруг подходит и начинает разговор. Причем говорит на твоем языке, и ты понимаешь – это твой человек.. А уж если описывать моих героинь, они должны быть похожи на Таню Друбич.

- Наверное, Вы пользуетесь успехом у женщин…

- Трудно сказать. Да, по молодости романов много было. Может быть и сейчас привлекаю женщин. Но чем старше становишься, тем сдержаннее, что ли, ко всему относишься. Начинаешь понимать эфемерность этой жизни. Но как бы то ни было, считаю, что для большинства мужчин смысл жизни в женщинах и заключается. Во всяком случае, это касается мужчин моего возраста, уже поживших.

- Неужели хотите сказать, что Вы пожилой человек?

- Не пожилой, я имею в виду… взрослый. Просто когда тебе за сорок, жизнь по-другому воспринимается – силы уже не те. Как в молодости-то было? Нужны деньги – всегда чего-нибудь придумаешь. Я, например, 14 лет проработал в штате студии имени Довженко. А потом раз – и 1991-й год, кино перестали снимать. И что же? Полгода выручала машина: извоз давал хоть какие-то средства для жизни. А затем попал на радио.

- Это как же так получилось?

- Я, когда ездил на машине, всегда слушал приемник. Чаще всего звучала такая колбасня, кислотная молодежная музыка. Меня она раздражала. Я все думал: «А что же 30-летним слушать?» У меня в то время друг работал на радио, я пошел к нему и говорю: «Давай новую программу сделаем. Только чтобы старая музыка была. И воспоминания». Мы решили ставить в эфир лишь то, что сами любили в молодости, - «Биттлз», «Роллинг Стоунз», «Лед Зеппелин». А сколько нам звонили во время передач! Чего только не рассказывали! Вспоминали портвейн «Кавказ», вино плодово-ягодное, которое у нас в Киеве называли «грушки-яблочки», кто-то вспомнил даже сифоны (так делали домашнюю газировку). В общем, люди вспоминали удивительные вещи, какие-то детали, которые точно определяли время, но уже стали забываться. И конечно же, первый поцелуй, первая любовь… Скоро нашу программу слушал весь Киев. Она шла по ночам в прямом эфире раз в неделю. И люди спать не ложились до пяти утра. После таких передач у меня ныло сердце, но был такой кураж, что долго не мог заснуть.

- В 90-е годы Вы еще и диджеем успели поработать.

- Одна моя знакомая открыла клуб на Русановке, где я вырос, бегал еще пацаном. Я знал, как надо сделать дискотеку, чтобы не только молодежи хотелось туда ходить. Через три месяца попасть в клуб было невозможно. Эта работа была по мне. Как люди раскрываются в танцах! Приходят взрослые дядьки-тетки и танцуют зажато, все у них в рамках приличия. А девчонки-мальчишки снимают майки и начинают так зажигать, что рядом «столбом» стоять невозможно. Ко мне приходили друзья: «Лех, да мы по десять лет не танцевали, лучше пива пойдем выпьем». А через час такое выделывали, что жены не могли их в шесть утра увести. Задача диджея – создать атмосферу, чтобы человек сбросил пиджак и забыл, что он сто лет не танцевал. К слову, в этом клубе был Женя Дворжецкий, когда приезжал ко мне в Киев. Сначала не хотел идти. У него впечатление было: ночной клуб – это бандиты, наркотики, проститутки. А тут он увидел совсем другое. В клубе экран был, и мы сначала пустили куски из «Графини де Монсоро». Затем я сказал: «У нас в гостях Дворжецкий». Народ стал аплодировать. И Женя как-то сразу расслабился, вышел на сцену, взял микрофон и спел песню.

- Вы с таким удовольствием обо всем этом рассказываете… Лучшие годы?

- По моим ощущениям, лучшие мои годы – от тридцати трех, когда я бросил пить (на своем дне рождения выпил пару рюмок и сказал себе: «Все, хватит!», видимо, 33 – цифра мистическая) и до тридцати семи. Ты трезв, много сил, начинает что-то получаться, ты себя чувствуешь еще достаточно молодым. Тебе очень нравятся женщины. Хорошее было время...

- У Вас никогда не возникало желания стать режиссером?

- У меня была давнишняя мечта снять кино о 70-х. Знаете, такую трогательную историю о любви. А в принципе – о том времени. Причем неважно место, где все бы происходило, ведь люди что в Москве, что в Киеве по большому счету жили одинаково: влюблялись, играли в футбол, фарцевали. И еще вижу такую сцену: каток, девочки на коньках, в обтягивающих брючках, коротких курточках. Когда вижу девочек с белыми фигурными коньками, в вязаных шапочках – это так трогательно. С этого и надо начинать. А дальше все должно идти как в жизни…

Анна МОЛЕВА