Алексей Горбунов: «В нашей профессии кто-то рядом с тобой всегда будет лучше, чем ты».

То, что Лёша Горбунов станет хорошим и достаточно известным актёром, можно было предсказать ещё в институте. Люди, которым суждено добиться в своём деле успеха, отмечены какой-то особой печатью. Одарённость и не позволяющий расслабиться темперамент отмеченных Божьим даром личностей природа щедро приправляет работоспособностью и не ведающей сомнений напористостью в достижении поставленной цели. В Алексее Горбунове, студенте киноактёрского курса Константина Степанкова, все эти качества проявлялись не только в курсовых работах и дипломном спектакле, где он играл Шекспира и Наполеона, но и в повседневной жизни.

В начале 1980-х нас, студентов актёрских, режиссёрского и театроведческого курсов театрального института им. И. Карпенко-Карого, на зимних каникулах возили на практику в Москву, где мы на протяжении недели смотрели спектакли, а самые удачливые ещё и попадали к кому-либо из мастеров режиссуры на репетицию. Горбунов умудрялся прорываться если не в Таганку, то в Ленком, куда попасть в те времена, даже невзирая на рекомендательные письма нашего ректора к администрации московских театров, было почти невозможно. И вот что удивительно: через двадцать лет я вспоминаю не только увиденные в ту пору спектакли, но и то, как по утрам нас всех будил Горбунов (жили мы в огромной комнате общежития ГИТИСа). Он первым срывался с постели и, объявляя, что новый день уже настал, тормошил сонное царство укоризненным призывом: «Подъём! Что вы дрыхнете?! Пора совершать поступки!» В этой его завидной готовности с утра пораньше совершать поступки была заложена формула будущего успеха, был тот – выражаясь современным языком – драйв, без которого актёр, что ты с ним ни делай, всегда будет серым, вялым, скучным, неинтересным. Встретившись с Алексеем, я, конечно же, ударился в воспоминания молодости и попросил его поделиться секретом неугасающей воли к жизни.

«Мне девочки с кафедры так и сказали: «В комсомол надо…»

- Ничего удивительного в том, что в молодости было столько энергии, нет – в те времена существовала проблема, куда эту энергию деть. Девушки, по сравнению с нынешним поколением, были несговорчивые – я в этом отношении сегодня завидую парням, думаю: почему мне хотя бы не тридцать? Во времена нашей молодости надо было месяц ухаживать за девушкой, чтобы пробиться к её сердцу и проникнуть в самые её закрома. Поэтому сил, энергии было много. Тем более, Москва всегда стимулировала волю к жизни, пробуждала желание делать что-то существенное.

- Желания и силы с возрастом не убывают?

- До сорока лет я не чувствовал усталости. На как только сорок исполнилось, что-то сразу поменялось: этого я не хочу делать, здесь не хочу сниматься… Может, и сытость какая-то сказывается, но чисто объективно сил, конечно, меньше. Тело уже не то, и хочется поскорее принять горизонтальное положение – тапочки, пульт, книжку в руки… Если бы мне ещё в тридцать семь, когда мы создавали «Аль Капоне», об этом сказали, я бы засмеялся и не поверил. Я из Москвы год ездил в Киев на субботу-воскресенье, чтобы проводить в клубе вечеринки, концерты. Меня все спрашивали, где я силы беру. А после сорока – ни сил, ни такого заряда, который очень нужен для рок-н-ролла, для всей этой ночной жизни (как, собственно, для театра и кино), ни желания уже нету. Впрочем, с одной стороны, вроде как тяжелее стало, а с другой – меньше суеты, больше мудрости, житейского опыта. Срабатывает закон взаимозаменяемости. Вместо внешней энергетики приходит какая-то внутренняя сила, когда ты можешь играть шёпотом и это будет убедительней, чем рвать жилы и сердце доставать из груди. И ещё вопрос, что лучше, если спокойная, убедительная речь артиста имеет такое же, а то и большее, воздействие, нежели эмоциональный, чувственный напор.

- После сорока можно понять, своим ты делом занимаешься или чужим. Для тебя, похоже, сомнений в выборе профессии никогда не было, раз ты в театре даже монтировщиком работал?

- Я не поступил в институт и пошёл работать в Русскую драму, потому что хотел понять, что такое театр. И очень рад, что мне пришлось там год потрудиться: я узнал театр изнутри, убедившись, что это моё, что мне только тут и работать. Да, я был подсобным рабочим костюмерного цеха с окладом в семьдесят рублей. Но в театре я изучил все закоулки, все норы, я увидел жизнь артистов, гримёров, монтировщиков, бутафоров…

- Наверное, всё свободное от работы время на репетициях просиживал?

- Конечно. Тогда в Русской драме Ирина Молостова ставила «Вишнёвый сад» с Роговцевой в роли Раневской, очень хорошо помню эти репетиции. Я был прямо-таки влюблён в Аду Николаевну, как и всё моё, да и старшее, поколение. После фильма «Салют, Мария!» все просто с ума сходили от Ады Николаевны… А тут в театре каждый день репетиции, на которых я несколько месяцев высидел. Наблюдал, подсматривал. В этом особый прикол был: тебе восемнадцать, на сцене выдающиеся актёры, в партере замечательный режиссёр, а ты где-то в бельэтаже или на балконе за всем наблюдаешь и чувствуешь, что причастен к созданию таинства.

- А кто в первый год поступления в театральный институт не взял тебя на свой курс?

- Рушковский. Хотя дело было не столько в нём, сколько в общей политике. Мне потом сказали: «Это идеологический вуз, как вы в него собирались поступить с аттестатом 3,3 да ещё и не будучи комсомольцем?! Это же нереально!» Мне девочки с кафедры так и сказали: «В комсомол надо, ты что?!» Я в эту организацию вступил, уже работая в театре. Но опять же, я рад, что так случилось, потому что, придя поступать через год, попал к Степанкову. Это я уже через какое-то время понял: судьба водит, и хорошо, что так случилось. Но в тот момент, когда не поступил, у меня такая истерика была, слёзы – очень сильная душевная травма. Такие вещи запоминаешь на всю оставшуюся жизнь.

«Вкус славы мне пришлось испытать в учебке»

- Так ты веришь в судьбу, чувствуешь, что кто-то ведёт человека?

- Конечно, верю. Наша судьба предначертана. Убедился в этом на опыте собственной жизни. Дети мудрее, чем взрослые, потому что они жизнь воспринимают на уровне эмоциональном и чистом. У них нет пока информации и математики, мир они сердцем принимают или не принимают. Так вот, что касается судьбы, я ещё ребёнком в садике играл какого-то Мальчиша-Кибальчиша, нажевал будёновку, придумывал, что я по степям завьюженным иду. Откуда в ребёнке это? Ты ещё не знаешь конкретно, что это, но уже предчувствуешь, что жизнь твоя будет связана именно с этим. Я с раннего возраста верил, что судьба ведёт тебя, от неё никуда не денешься, понимал, что как тебе написано, так оно и будет. В этом отношении я фаталист.

- И кино тебя нашло, хотя в первой твоей картинке, насколько я знаю, роль предназначалась не для тебя…

- Да, это был «Груз без маркировки», который снимал Попков. Первый съёмочный день совпал с вручением диплома. Я с утра поехал на съёмку, а в пять часов меня привезли в институт, я взял диплом и подумал: «Как здорово, первый съёмочный день и окончание института!». А назавтра с этой же группой улетел в Таллин, где три месяца снимался. Хотя роль на самом деле предназначалась для Олега Меньшикова. Но его месяц ждали, потом не могли найти, и режиссёр в срочном порядке начал искать другого актёра.

- Похоже, ты чувствовал себя в то время очень удачливым?

- Ещё бы! Мне было двадцать три года, главная роль, съёмки в Таллинне. Плюс деньги, совершенно невообразимые по тем временам. Меня папа зауважал, когда я поступил в институт без его помощи. И когда я первый раз принес зарплату. Мне дали аванс пятьсот рублей, за три месяца я получил полторы тысячи. В 1984 году мой папа, будучи главным инженером, получал триста. Это была очень хорошая зарплата. Генеральская была пятьсот, у народного артиста – триста-четыреста. И представь, я принёс стопку банкнот – по пятёрочке, правда – и выложил её на стол. Отец спросил: «Это за что?». А я говорю: «Это аванс за первый месяц съёмок». И он проникся уважением ко мне, а мама – та вообще счастлива была: кино, популярность… Правда, как только я закончил сниматься, сразу ушёл в армию. Поэтому все лавры, весь вкус славы мне пришлось испытать в учебке, в городке Золочев Львовской области. Фильм как раз только вышел на экраны, и молодые офицеры приходили и говорили» Смотри, вот этот, на тумбочке…» «Да, точно, этот таможенник… Ты смотри!» Они меня, как в зоопарке, изучали. Фильм получился неплохой, его посмотрело тридцать пять миллионов зрителей, мне писали, на студию приходили письма из Архангельска, Находки, Риги… Мы ещё, к счастью, застали то время, когда можно было стать известным человеком, снявшись в одной картине.

- В армии какие-то льготы это давало?

- Естественно, офицеры меня от тяжёлых работ отмазывали, я тут же начал рулить самодеятельность в клубе. Но надо было на гражданке быть. Все девчонки, вся слава и почёт – там были. А я – в армии. Когда меня уже в Киев после учебки перевели, я в выходные в увольнительную ходил: меня узнавали, казалось – вот она, слава. Но всё заканчивалось лёгким знакомством с девушками, надо было в часть возвращаться, снова надевать сапоги. Вот в этом и была самая большая подстава.

«Уверенность, что ты чего-то добился, - очень зыбкая материя»

- Помнишь момент, когда ты окончательно почувствовал, что состоялся в профессии, поймал жар-птицу за хвост?

- Да нет, эти ощущения, что ты чего-то стоишь, периодами приходят и уходят. Например, на первом курсе мы делали отрывок из «Ведьмы» по Чехову, и это была одна из лучших работ на экзамене. Приятно было, когда Степанков хвалил, когда приходили ребята со старших курсов и говорили, какая работа кайфовая. Потом был дипломный спектакль «Пустяки», на который нельзя было попасть, народ на люстрах висел. Поставил его Валик Козьменко-Делинде, я в нём играл две роли – Шекспира и Наполеона. Тоже вдруг посетило ощущение, что ты что-то можешь. Но потом внезапно наступает период, когда ты остаёшься без работы и кажется, что ты вообще ничего не умеешь. Как это произошло у меня в девяносто третьем году. Это время перестройки было самое страшное – в один день вдруг всё закончилось, всё остановилось. Пришёл на киностудию, а там склад мехов, какие-то фирмы левые, какие-то мутные люди в костюмах, продающие всё налево и направо. Здесь закрыли этаж, там купили… Люди, которые бегали в массовке и просили, чтобы их устроили в эпизод, вдруг стали менеджерами, продюсерами, рекламу начали снимать, телевидением заниматься. А у тебя три года такой отстой, ты просто никто, ты в это новое время совершенно не вписываешься. Хотя ты заслуженный артист, на счету у тебя двадцать картин. Но оказывается, надо уметь продавать, деньги находить, в Польшу ездить с иголками и со значками. У меня масса друзей – умных людей – начали ездить в Польшу, заработали денег, потом свой бизнес открыли. Очень многие оставили свои профессии и стали заниматься другим. А кто-то не мог никуда вырулить, и в этом было такое коварство! Три года тишины, депрессии, алкоголя… Жить было не на что, бутылки сдавали.

- Сам заниматься бизнесом не пробовал?

- Пробовал. Противогазы искал, пытался их продавать, занимался какими-то красками. Но всё это смешно, никакого результата я не получил. В рекламе мог бы работать, но там всё оккупировали какие-то невыразительные люди. Они туда первыми попали, потому что деньги на рекламу давали такие же невыразительные. Дело новое, специалистов не было – и туда ринулись проныры. Вот я потихоньку и начал клубом заниматься, надо же было как-то жить. Кино не снимали, в театре тоже не сложилось. Ещё в начале девяностых мы с Юрой Одиноким «Бабочку» сделали. А потом в театр пришёл Резникович. Он мне сказал: заключаем договор и работаем. Но как раз в это время Попков меня позвал на роль Шико в картину «Графиня де Монсоро». И мне из театра пришлось уйти, такой шанс бывает раз в жизни. После этого у меня как-то с Москвой всё завязалось. Вот тебе ещё пример того, как судьба водит человека – в самый трудный для меня период Попков, у которого я получил первую роль в кино, вдруг позвал сниматься. За что я ему очень благодарен, он стал в кино моим крёстным отцом. Самое моё большое приобретение – это, конечно, люди, которые меняют тебя и твою жизнь. В первую очередь, Степанков, который поговорил со мной две минуты и сказал: ты у меня будешь учиться. И сразу изменил мою жизнь.

- Невзирая на плохой аттестат?

- Даже ничего читать не пришлось, он со мной поговорил и сказал: «Я тебя вижу, ты будешь у меня». Конечно, это придало сил, уверенности. Как придал мне уверенности Попков, пригласив в сериал «Графиня де Монсоро». И тут же Меньшиков меня пригласил в театр. А я понимаю, что вообще не вписываюсь, не умею играть на сцене, у меня восемь лет перерыв был, я занимался клубом, пел с ансамблем. Как на сцене работать? Представь: Москва, премьера на сцене Театра Моссовета! Роль хоть и небольшая, но её за две недели надо было сделать. Я помню, у меня за два дня до премьеры истерика случилась – был уверен, что проваливаюсь. А меня все успокаивали, Олег говорил: нормально, всё в порядке. И когда в Киев спектакль привезли, со мной кошмар что происходило. Поэтому уверенность, что ты чего-то добился, - очень зыбкая материя. Технически вроде работать умеешь, опыт приобретаешь, но профессия такая, что кто-то рядом с тобой всегда будет лучше, чем ты. Если тебе хватит силы и мудрости это понять, тогда у тебя есть шанс. А когда ты думаешь, что лучше всех, то, считай – пришёл конец. Сейчас такое поколение в Москве, рядом с которым чувствуешь себя человеком от отсюда. Я попал в одну молодёжную историю: мы привозили этот экспериментальный спектакль в Киев, называется «Паразиты». Там молодые ребята играют, им всего по 23-24 года, и они в такой стилистике работают, в совершенно новой для тебя современной манере, что я долго не мог понять, как мне играть. Они играют как собаки, органика настолько убедительная, и такая свобода! При всех заслугах и наворотах моего поколения, молодёжь всё-таки ярче. А лучшие всё равно ушли: Борисов, Евстигнеев, Леонов, Папанов, Миронов, Луспекаев, Копелян, Смоктуновский… Это – киты, глыбы, мы никогда не дотянемся до них. Средний уровень вроде выше, а вот таких всё равно нет.

- Существует театр, на который ты променял бы свою свободу?

- В Москве постоянной работы в театре мне пока не предлагали. Да я и не пошёл бы, потому что после той свободы, к которой привык, это тяжело. Но, даже не работая в театре, я занят, тем не менее, в четырёх спектаклях. Мой опят показывает: я правильно сделал, что ни в какой театр не нырял, лучше работать в антрепризе и не быть связанным с репертуарным театром. С другой стороны, я понимаю, что работа на сцене – это колоссальный опыт. Пожалуй, на постоянную работу можно было бы пойти только к Някрошюсу. Но опять же, в моём возрасте тяжело что-то менять, мешает страх что-то потерять. Если у такого режиссёра работать, то надо в жизни отказаться от всего.

Беседовал Вадим ДЫШКАНТ